Разговор с Коневым не получился. Как Ахмет и предполагал, Конь позвал его работать, налаживать общую жизнь в новых условиях. Будучи человеком благородным, он мерял людей по себе — и будь люди хоть на йоту такими, как он — все бы сложилось, сто пудов. Ахмет же, не умея сформулировать смутно ощущаемые принципы, на его взгляд лишающие затею Конева каких‑либо перспектив, вяло отбрехивался, понимая, что выглядит — да и является, чего там, эдаким туповатым трусом. Ему было стыдно — непонятно от чего конкретно, но уши горели в течение всего разговора, и слова подбирались самые неподходящие. Словно вялые слизни, они масляно шлепались на стол, сползаясь в отвратительную кучу лжи — хотя ни слова неправды Ахметом сказано не было. Конь, поняв, что все бесполезно, унижаться не стал. Отпуская Ахметзянова, он даже ввернул какую‑то шуточку, и велел через неделю явиться за обещанным продуктовым гонораром; только смотрел уже как‑то иначе, какими‑то помертвевшими глазами. Ахмет понял — Конь вычеркнул его из какого‑то важного списка, для Коня он умер.

Годом позже, когда новые Коневские помогальники завалили его и попилили немалый общак, Ахмет, бродя по трещащему от мародерских монтажек Пентагону, признался сам себе — судьба тогда давала ему шанс. Пусть даже он был прав, и перспектив на самом деле не было, но у него лично шанс был — встать рядом с достойным человеком за достойное дело. Даже умереть — но по‑человечески, а не огрызаясь, как хомяк из норы.

Беркем аль Атоми, "Мародёр"