Когда тебе придется туго,

Найдешь и сто рублей и друга.

Себя найти куда трудней,

Чем друга или сто рублей.

Ты вывернешься наизнанку,

Себя обшаришь спозаранку,

В одно смешаешь явь и сны,

Увидишь мир со стороны.

И все и всех найдешь в порядке.

А ты — как ряженый на святки —

Играешь в прятки сам с собой,

С твоим искусством и судьбой.

В чужом костюме ходит Гамлет

И кое-что про что-то мямлит, —

Он хочет Моиси играть,

А не врагов отца карать.

Из миллиона вероятий

Тебе одно придется кстати,

Но не дается, как назло

Твое заветное число.

Загородил полнеба гений,

Не по тебе его ступени,

Но даже под его стопой

Ты должен стать самим собой.

Найдешь и у пророка слово,

Но слово лучше у немого,

И ярче краска у слепца,

Когда отыскан угол зренья

И ты при вспышке озаренья

Собой угадан до конца.

Арсений Тарковский

я – масть в колоде битых карт, 

я – страсть, ушедшая в азарт, 

я – стол без права на банкет, 

я – смысл скомканных бесед, 

я – в тучи спрятанный рассвет, 

я – на вопрос немой ответ, 

я – бездарь, севший за рояль, 

я – беспричинная печаль, 

я – настежь запертая дверь, 

я – не пришедший в срок апрель, 

я – бесконечнейшая ночь 

для тех, кому уснуть невмочь, 

я – первая, сквозная боль, 

я – шуб объевшаяся моль, 

я – страхом обреченный трус, 

я – правда, горькая на вкус, 

я – стыд в присутствии мужчин, 

я – взгляд в предчувствии морщин, 

я – смертью обделенный бог, 

я – выстрел времени в висок.

я – перемен грядущих век.

я – человек.

я – человек. 

Ах Астахова

Я стал не любить красивых,

Они слишком часто лгут.

Я стал не любить счастливых  

За то, что легко живут.

Я стал не любить болтливых

За слов пустых череду.

Я стал не любить плаксивых,

Наводят они беду.

Я стал не любить свободу

За сказки ее и ложь,

Я стал не любить погоду,

Когда льет промозглый дождь.

Я стал не любить успешных,

Цена их успехам – грош.

Я стал не любить и грешных

И стал не любить святош.

Я стал не любить правдивых

За то, что в их правде яд,

Я стал не любить стыдливых

За будущий их разврат.

Гордец, что с надменной бровью, –

Во мне вызывает смех…

Я стал не любить с любовью,

Прощая за всё и всех...

Михаил Гуськов

Мальчик, ты разыграй
Нам этюдный лубок.
Вот избушка стоит.
Как бы небо и лес.
В облаках, там где рай,
Инсталлирован Бог.
На иголках хвои
Инсталлирован Бес.

Печь остыла в дому.
Что ж, мороз – не шути!
Бог смеется с небес:
Будет все как всегда?
Нужен хворост ему.
Мальчик должен идти.
Улыбается бес:
Полагаю, что да.

Дальше в лес – больше слов.
Больше фальши гнилой
Больше топи пустой,
В злой и липкой глуши.
Дальше в лес – меньше дров.
Лишь горельник с золой.
Пусто там! Мальчик! Стой!
Он идет. Он спешит.

Степь сменяет тайгу.
Он бежит по степи.
Лишь полынь да ковыль,
Как сухая тоска.
Он хороший бегун.
Он сорвался с цепи.
Только серая пыль
На висках, на висках.

Горы. Снег. И метет
Через щели души.
Замерзает слеза,
И уже хорошо.
Он ступает на лед.
Он уже у вершин.
А точней – уже за.
Он дошел. Он – дошел.

Край стеклянный трещит,
Он ступает, скользя,
Ведь он верит – еще
Три великих кита
Держат Землю, как щит.
Ведь иначе – нельзя!
Глянь за край, дурачок.
Пустота? Пусто там.

Впереди него – пустота.
Позади него – пустота.
Посреди него – пустота.

------------------------

Занавес из набивного ситчика.
Падает картонное облако. Веселый мат.

Евгений Юрьев

Люблю двужильных. Не люблю двудонных. 

Двуличных не люблю. И двухэтажных. 

Я больше всё за тех — за непоклонных. 

Я больше всё за тех — за непродажных. 

Они бывают истинно прямыми. 

Стой на своём — они тебе помогут. 

Они бывают жёсткими и злыми

И только подлецами быть не могут. 

Они себя не прячут в недомолвках. 

Расчётливость не жжёт их чёрной ночью. 

Они не выгибаются в уловках.

Не ходят на поклоны к многоточью. 

Не пятятся в молчанье оробелом.

Для них сказать неправду – это жутко. 

И между словом их и между делом 

Пустого не бывает промежутка. 

Без гордой фальши и без позитуры, 

Крутые, как вершины на отрогах, 

Они хранят достоинство натуры 

На трудных человеческих дорогах.

Сергей Островой

Нас было мало в той стране,

Распятых на звезде,

На пир смотревших в стороне,

Как пленники в Орде.

Мы шлялись врозь, гонцы конца,

Чужие для родных,

И миной тикали сердца

Для тех, кто слышал их.

Но свой зареберный простор

Мы видели как дар

Из диких коммунальных нор,

Откуда шаг до нар,

С листа текста слетали в свет,

Гнездились на устах,

И все сходило нам на нет

За совесть и за страх –

И жены жаждали крупы

И ели по гостям,

И пахли падалью гробы

Собратьев по страстям,

И были високосны дни,

И ночь глазницы жгла,

И смерти жизнь была сродни –

Рубину из стекла.

По тем недавним временам,

О чем известно всем,

Махали ручками не нам –

Нас не было совсем, –

Но, чуя нас наверняка,

Включали нас в игру

Собаки, кошки, облака,

Деревья на скверу!

Мордован взглядами в толпе,

Заплеван из зеркал,

Я телом не прирос к себе,

А душу истаскал,

Вот почему неясен след

И скуп автопортрет:

Гнев и надежда на ничто,

И польское пальто.

Алексей Дидуров