И он говорит ей: «С чего мне начать, ответь, —

я куплю нам хлеба, сниму нам клеть,

не бросай меня одного взрослеть,

это хуже ада.

Я играю блюз и ношу серьгу,

я не знаю, что для тебя смогу,

но мне гнусно быть у тебя в долгу,

да и ты не рада».

 

Говорит ей: «Я никого не звал,

у меня есть сцена и есть вокзал,

но теперь я видел и осязал

самый свет, похоже.

У меня в гитарном чехле пятак,

я не сплю без приступов и атак,

а ты поглядишь на меня вот так,

и вскипает кожа.
 

 Я был мальчик, я беззаботно жил;

я не тот, кто пашет до синих жил;

я тебя, наверно, не заслужил,

только кто арбитры.

Ночевал у разных и был игрок,

(и посмел ступить тебе на порог),

и курю как дьявол, да все не впрок,

только вкус селитры.
 

 Через семь лет смрада и кабака

я умру в лысеющего быка,

в эти ляжки, пошлости и бока,

поучать и охать.

Но пока я жутко живой и твой,

пахну дымом, солью, сырой листвой,

Питер Пен, Иванушка, домовой,

не отдай меня вдоль по той кривой,

где тоска и похоть».
 

 И она говорит ему: «И в лесу,

у цыгана с узким кольцом в носу,

я тебя от времени не спасу,

мы его там встретим.

Я умею верить и обнимать,

только я не буду тебя, как мать,

опекать, оправдывать, поднимать,

я здесь не за этим.
 

 Как все дети, росшие без отцов,

мы хотим игрушек и леденцов,

одеваться празднично, чтоб рубцов

и не замечали.

Только нет на свете того пути,

где нам вечно нет ещё двадцати,

всего спросу — радовать и цвести,

как всегда вначале.
 

 Когда меркнет свет и приходит край,

тебе нужен муж, а не мальчик Кай,

отвыкай, хороший мой, отвыкай

отступать, робея.

Есть вокзал и сцена, а есть жильё,

и судьба обычно берет своё

и у тех, кто бегает от неё —

даже чуть грубее».

 И стоят в молчанье, оглушены,

этим новым качеством тишины,

где все кучевые и то слышны, —

ждут, не убегая.

Как живые камни, стоят вдвоём,

а за ними гаснет дверной проём,

и земля в июле стоит своём,

синяя, нагая.

В. Полозкова

детское

Не признаться не могу, а признаться тяжко,
Я б себе зашила рот, если бы смогла.
Я украла у тебя маленькое счастье
Самый крохотный флакон синего стекла.

Это счастье у тебя пряталось на полке
Покрывалось чешуей пыли и обид,
Ты его когда-то взял, доверху наполнил,
Надписал и позабыл – шкаф и так набит.

Я наткнулась на него, встав на табуретку,
Шаря в темной тишине в поисках сластей,
А оно блеснуло мне сказочно и редко,
Отразилось в потолке, брызнуло от стен,

И забилось под рукой, ласково запело –
Вот и не смогла уйти, не смогла не взять,
Там под самым колпачком голубая пена,
И такая синева – рассказать нельзя.

У тебя таких чудес – воз и два вагона,
Свежих счастий всех цветов закрома полны,
У тебя в окне живет майский птичий гомон,
У тебя в комоде есть плеск морской волны,

У тебя растут цветы и смеются дети,
У тебя так хорошо спорятся дела,
У тебя, наверно, есть все, что есть на свете –
Ну, подумаешь, флакон синего стекла.

Самый крохотный, поверь, самый завалящий,
Может, там и вовсе чушь, талая вода.
Ты бы вовсе не полез в этот долгий ящик,
Ты б не вспомнил про него вовсе никогда.

Но сегодня ты с утра пел, готовил бигос,
Ты был весел, мир был мил, крепок был союз,
Но морщинка на щеке – та, что я влюбилась,
Превратилась в тонкий шрам, в тот, что я боюсь.

Ты поцеловал меня: приходи почаще,
Как всегда, на букве "о" губы округлив.
Я украла у тебя маленькое счастье,
И открыла за дверьми, вызывая лифт.

И такой открылся мир нежный и безумный,
И сирень, жасмин, весна, мед и пастила,
И такой прозрачный свет, что заныли зубы,
Этот крохотный секрет синего стекла.

Ты б не вспомнил про него, никогда не вспомнил,
Ты таких еще сто штук можешь сохранить.
Ты любой сосуд готов радостью наполнить,
Ты заставишь петь струной паутины нить,

Ты б не вспомнил про него средь других флаконов,
Золотится на заре фонарей слюда.
Смотрит грустно на меня профиль заоконный,
Верно, больше мне нельзя приходить сюда.

Все вокруг меня поет, будто птицы в чаще.
Все внутри меня грустит не пойми о чем.
Я сжимаю в кулаке краденое счастье,
Слезы капают в него тоненьким ручьем.

Изя Райтер

осенние яблоки

1.
Мой единственный брат, у меня проблемы,
Я неплохо ем и смотрюсь не бледно,
Просто где-то внутри у меня болело,
А теперь чудовищно не болит.
Я хожу по тропинкам большого сада,
Я пою под нос, я смеюсь надсадно.
Мой единственный друг, у меня засада,
И меня не спасти без твоих молитв.

Этот город подходит мне, как перчатка,
Я умею ступать по его брусчаткам,
Я шагаю четко, я молодчага,
Я его шестереночный точный ритм.
Я знаток всех старушек, всех побирушек,
Но любую последовательность рушит
Этот пасмурный день у меня снаружи
Этот странный закон у меня внутри.

Он родной – от мечетей и до костелов,
Я могу гулять до густых потемок,
Он порой называет меня "котенок",
Он бросает мне крошки, как воробью,
Он меня привечает средь разных прочих,
И горячим днем и холодной ночью,
Треплет челку, ласкает меня: "Щеночек,
Не ходи далеко, а не то убьют".

Мой закон внутри – он не гаснет, тлеет.
Может быть, я бы стала тебе милее,
Если б нынче не шла по сырой аллее
По колено в мерцающем серебре.
Шестеренка, сестренка. Грядет ноябрь.
Засыпают наяды. Ты знаешь, я бы
С ним осталась. Мой брат, повелитель яблок,
Что с тобою станется в ноябре?

2.
Под ногами трава шелестит бумагой,
Может, боги хотели мне дать ума, да
Перепутали имя. Шумит громада
Городского леса в скупых огнях.
Я могла бы быть хороша собою,
Пить вино и вскидывать бровь соболью.
Мой закон запрещает мне звать любовью
Не того, кого я хочу обнять.

Обладатель улыбки и теплых рук, ты
Был на стреме. Мы воровали фрукты,
Я свистела мотивчик червоной руты,
Корни яблонь сплетались в лаокоон.
И не то чтоб нуждались в нехитрой снеди,
И не то, чтоб хотелось украсть, посметь, но
Если нужен шанс убежать от смерти,
То, пожалуй, яблоки – это он.

Золотые яблони королевства
Шелестят листвой. Мне, пожалуй, лестно
Быть своей в этом городе страшных лестниц,
Крупных улиц и маленького метро.
Мой любимый брат на планетном шаре,
Мой закон, увы, мне всегда мешает,
Ни один параграф не разрешает
Называться любимой твоей сестрой.

Лучше б вовсе не были мы знакомы.
Барабанит дождь ледяной подковой
По угрюмым строениям поселковым
И по гордым зданиям городским.
По портовым постройкам, подъемным кранам
Рассыпает сотни мельчайших гранул.
Не крестился мужик – значит, гром не грянул,
Из семян не вылупились ростки.

Повелитель яблок, ты пахнешь сидром,
Ты жесток к свободным и ласков к сирым,
Пред последним бессмертным своим кассиром
Извинишься и скажешь: "Приду к восьми".
Не давясь слезой, не давя на жалость,
Ты уходишь, закат за тобой пожаром.
Даже смерть говорит: "Подожду, пожалуй".
И смущенно просит: "С собой возьми"?

Подворотен ветер тяжел, отвратен,
Подожди меня, мой любимый, братик,
Пусть мой долг тебе уже троекратен,
Пусть ты зол, ироничен, игрок, позёр.
Я опять наступаю на те же грабли,
Невесомо в небе висит кораблик,
Мой единственный брат – повелитель яблок,
Почему мне все время так не везёт?

3.
Я взрослею, я не прошу остаться,
Да и ты не молод. Почти что старцы,
Мы спускаемся вниз, в суматоху станций,
И расходимся, скуку неся наверх.
Но когда ты уйдешь от моих литаний,
От моих полночных к тебе летаний,
Пусть приснится тебе дождем налитая
Золотая яблоня в синеве.

Мой закон разрешает мне что попало,
Например, бродить по листве по палой,
Разрешает с кем-то казаться парой
Только понарошку, не навсегда.
Разрешает стать наконец-то взрослой,
Разрешает с сердца сдирать коросту,
Мой закон формулируется просто:
Будь всегда шестеренкой города.

Боги дали мне все, только вот ума, жаль,
Не досталось. В траве суета бумажек.
Смерть наметит четко – и вновь промажет,
Попадая в яблоко-оберег.
Не жалейте меня, за него молитесь
Задрожат миражи станционных литер,
Мой любимый, мой яблочный повелитель,
Что с тобою станется в ноябре?

Изя Райтер