Я поинтересовался:

— Что видит видящий, созерцая самопоглощенного человека?

— Прерывистые вспышки белого света, сопровождающиеся длинными периодами потускнения, — ответил дон Хуан.

Потом он замолчал. У меня больше не было вопросов. А может, я слишком устал, чтобы спрашивать о чем бы то ни было. Громкий удар, похожий на взрыв, заставил меня подскочить от неожиданности. Входная дверь распахнулась. Вошел Хенаро и, тяжело дыша, рухнул на циновку. Он весь был мокрым от пота.

— Я рассказывал о первом внимании, — сообщил ему дон Хуан.

— Первое внимание работает только с известным, — сказал Хенаро. — Когда имеешь дело с неизвестным, оно не стоит и ломаного гроша.

— Ну, это не совсем верно, — возразил дон Хуан. — Первое внимание очень хорошо работает и с неизвестным. Оно блокирует неизвестное, оно отрицает его настолько яростно, что неизвестное для первого внимания попросту перестает существовать.

— Инвентаризация делает нас неуязвимыми. Вот почему она возникла и имеет первостепенное значение.

— О чем это вы? — обратился я к дону Хуану.

Тот не ответил. Он смотрел на Хенаро, словно ждал ответа.

— Но если я открою дверь? — спросил Хенаро. — Сможет ли первое внимание справиться с тем, что войдет?

— Твое и мое — не сможет, — сказал дон Хуан. — А его, — он указал на меня, — сможет. Давай попробуем.

— Но он же в состоянии повышенного осознания. Как насчет этого? — спросил Хенаро.

— Это ничего не меняет, — сказал дон Хуан.

Хенаро поднялся, подошел к входной двери и настежь распахнул ее, мгновенно отскочив в сторону. Порыв холодного ветра ворвался в дом. Дон Хуан подошел ко мне и встал рядом. Хенаро сделал то же самое. Они пристально меня разглядывали.

Я хотел закрыть дверь. Я чувствовал некоторое неудобство от холода. Но едва я двинулся к двери, как дон Хуан и Хенаро прыгнули вперед и загородили меня от нее.

— Ты что-нибудь замечаешь в комнате? — спросил Хенаро, обращаясь ко мне.

— Ничего, — совершенно искренне ответил я. Кроме холодного ветра, который врывался сквозь дверной проем, замечать было нечего.

— Странные существа вошли, когда я открыл дверь, — сказал он. — Неужели ты ничего не заметил?

По его голосу я понял, что на этот раз он не шутит.

Втроем, они — по бокам, я — посредине, мы вышли из дома. Дон Хуан прихватил с собой керосиновую лампу, а Хенаро запер дверь. Через дверцу для пассажира мы сели в машину, причем меня они втиснули первым. А потом мы отправились в соседний городок, где находился дом дона Хуана.

К. Кастанеда, «Огонь изнутри»

 [Приключения Уттанки, ученика Веды]

Учился у Веды подвижник прилежный,

Уттанка по имени, юноша нежный.

Сказал ему Веда: «Пора мне в дорогу,

Пойду совершать приношения богу.

Останься, мой дом содержи ты в порядке,

Чего недостанет, пусть будет в достатке».

Тот юноша с Ведой на время расстался,

Он старшим в учительском доме остался.

Пришли к нему женщины, жившие в доме:

«Смотри, госпожа пребывает в истоме,

Супруг совершает сейчас приношенья,

А месячные у нее очищенья.

Чтоб не было время такое бесплодным,

Утешь ее делом, семейству угодным».

Ответствовал женщинам юноша чистый;

«Мне Веда велел: «По хозяйству трудись ты,

Уйду я, — мой дом содержи ты в порядке,

Чего недостанет, пусть будет в достатке».

Но мне не велел он, прощаясь приветно:

«Ты сделай и то, что грешно и запретно».

О том, что случилось, вернувшись обратно,

Учитель узнал ото всех многократно.

Восторгом душа мудреца озарилась:

Сказал он: «Какую желаешь ты милость,

О сын мой Уттанка? За верную службу

Прими от меня задушевную дружбу.

Ступай же, другим проповедуй ученье,

На это тебе я даю разрешенье».

Уттанка ответствовал, радость почуя:

«Тебе удовольствие сделать хочу я.

Постиг я ученье, что мудро и свято.

За это учителю следует плата».

Учитель доволен был речью прямою.

Сказал: «Оставайся покуда со мною».

Минуло короткое время, и снова

Уттанка промолвил наставнику слово:

«Приказывай мне, разуменьем богатый:

Что сделать взамен, коль не хочешь ты платы?»

А тот: «Видно, жаждешь со мной распроститься,

Поэтому хочешь скорей расплатиться.

Ну что же, мою ты послушай супругу.

Какую прикажет, исполни услугу».

Пришел он к супруге учителя сразу,

Сказал: «Твоему подчинюсь я приказу.

Твой муж мне позволил домой возвратиться,

Но я за ученье хочу расплатиться.

Какое желанье в душе сберегла ты

И что принести тебе в качестве платы?»

Ответила та госпожа: «Знаменитый

Есть Паушья-царь; у него и возьми ты

Те серьги, которые носит царица;

Серьгами ты сможешь со мной расплатиться.

Четыре даю тебе дня, а на пятый

Вернись: я тотчас же потребую платы.

Наш праздник священный мы праздновать будем.

Я серьги надену, и выйду я к людям.

На серьги свой взор устремив восхищенный,

Исполнятся зависти брахманов жены!»

Уттанка отправился в путь и нежданно

Увидел быка, не быка — великана!

Был всадник на нем исполинского роста.

«Уттанка! — он крикнул подвижнику просто. —

Испробуй быка моего испражненья!»

Уттанка не принял его предложенья.

Тогда обратился он к юноше снова:

«Не медли. Тебе не желаю дурного.

Наставник твой, Веда, отведал того же.

Последуй учителю, юный прохожий!»

У юноши спорить пропала охота,

Испил он мочи и поел он помета.

Свой путь он продолжил и прибыл, спокоен,

В тот город, где царствовал Паушья-воин.

Сказал он царю: «Благоденствуй, властитель.

К тебе во дворец я пришел как проситель».

А царь: «Лицезренье святого — отрада.

Скажи, господин мой, что сделать мне надо?»

Ответствовал Паушье гость юнолицый:

«О царь, подари ты мне серьги царицы.

Хочу, если ты не жалеешь утраты,

Отдать их учителю в качестве платы».

Царь молвил: «Войди ты к царице в покои,

Быть может, исполнит желанье такое».

В покои царицы ввели его слуги,

Но там не увидел он царской супруги.

Он Паушье крикнул: «Владыка и воин!

Там нет никого, твой обман непристоен!»

А царь: «Ну-ка, вспомни: ты чист? Не сердись ты,

Но видеть царицу не может нечистый.

Вовеки не смеет к царице в жилище

Войти оскверненный остатками пищи.

Погрязший в пороке ее не увидит:

Жена благонравная к гостю не выйдет».

Услышав ответ непреклонный и строгий,

Уттанка воскликнул: «Я вспомнил: в дороге

Я пищи отведал, но так утомился,

Что после еды второпях я умылся».

Ответствовал Паушья: «В том-то и дело!

Лица омовенье, а также и тела,

Нельзя совершать на ходу или стоя,

Когда ты не хочешь лишаться покоя!»

Греха своего ученик устыдился,

Уселся, лицом на восток обратился,

Он вымыл лицо свое, руки и ноги,

Омылся от скверны, от пыли дороги,

Затем, приближаясь к желанному благу,

По грудь погрузился в беззвучную влагу,

Испил ее трижды в предчувствии жажды,

Лицо свое чистое вытер он дважды,

В покои вошел и увидел: царица

Спокойно сидит, от него не таится.

Тогда поднялась она гостю навстречу,

Уттанку приветствуя нежною речью:

«Входи, господин. Говори: что ты просишь?»

«Те серьги прошу я, которые носишь:

Хочу, если ты не жалеешь утраты,

Отдать их учителю в качестве платы».

Был юноша чист, и прекрасен, и строен.

Решила царица: «Он дара достоин.

Заслужена юношей радость большая!»

Сняла она серьги, сказала, вручая:

«Змей Такшака жаждет их, злобный, могучий.

Ты будь осторожен и спрячь их получше».

Ответствовал гость: «Будь покойна, царица,

Змей Такшака биться со мной побоится!»

Взяв серьги, обратно пошел он без страха.

Вдали он увидел святого монаха.

Едва лишь возникнув, терялся он сразу,

То зримый очам, то невидимый глазу.

Вдруг встретился юноша с бурным потоком.

Он серьги оставил на камне широком,

Пошел он к воде, чтобы сделаться чище,

А странник подкрался, приблизился нищий,

Он серьги схватил — и умчался, но скоро

Хозяин поймал двоедушного вора.

Тут выскользнул нищий монах, изогнулся

И Такшакой-змеем тотчас обернулся.

Проворно вошел он в отверстье долины,

В ту область, где род обитает змеиный.

В отверстье, прорытое алчным злодеем,

Спустился и юноша следом за змеем.

За Такшакой долго блуждал он во прахе.

Возникли пред ним две чудесные пряхи.

Сидели и пряли, и снова, и снова

Сливались в станке и уток и основа,

И черные нити, и белые нити

Сплетались единою тканью событий.

Шесть мальчиков около женщин сидели,

Они колесо непрерывно вертели.

И мужа увидел он с пряхами рядом,

С челом необычным, с пронзительным взглядом.

Стоял возле мужа, источника власти,

Огромный скакун дымно-огненной масти.

Уттанка приблизился, плечи расправил,

И всех он такими стихами восславил:

«Хвала и привет шестерым юнолицым,

Привет колесу и двенадцати спицам!

О женщины-пряхи, пребудьте в почете,

Я вижу, что ткань вы все время прядете,

При этом миры, существа создавая,

И ткань ваша движется вечно живая!

Хвала и тому, чье лицо мне знакомо,

Хранителю мира, властителю грома!

Хвала: ты душой обладаешь великой,

Ты сделался трех мирозданий владыкой —

Подземной, земной и заоблачной шири,

Ты отпрыском вод почитаешься в мире.

Воссев на коня, ты его возвеличил.

Ты грозен, ты правду и ложь разграничил!»

Ответствовал муж: «Я доволен тобою.

Доволен я также твоею хвалою.

Какой же ты ждешь от меня благостыни?»

«Да будут мне змеи подвластны отныне!»

«Ты видишь коня? На него посильнее

Подуй — и тогда испугаются змеи».

Тут начал он дуть на коня до отказу.

Дым, смешанный с пламенем, вырвался сразу

Из пасти коня, из раздутого тела.

Змеиное племя, дрожа, зашипело,

Кругами виясь, заметалось в испуге,

Окурены были вельможи и слуги.

Змей Такшака выполз, охваченный страхом,

Окутанный дымом, осыпанный прахом.

Казалось, что змея трясла лихоманка,

Взмолился он: «Серьги возьми же, Уттанка!»

Уттанка, вернув себе дар драгоценный,

Подумал: «Сегодня ведь праздник священный,

Конец наступает мне данного срока,

А я нахожусь от хозяйки далёко!»

Утешил подвижника муж величавый:

«На этом коне из змеиной державы

Домчишься ты мигом, достигнешь ты цели.

Ступай же к супруге святого отселе».

Уттанка вскочил на коня огневого,

И конь, словно ветер, понес верхового.

Тот прибыл к хозяйке своей во мгновенье.

Жена мудреца, совершив омовенье,

Причесывать влажные косы уселась.

Ей серьги царицы надеть не терпелось,

Но видя: подвижника нет молодого, —

Сердилась, проклясть нерадивца готова.

Вот прибыл Уттанка со скоростью птицы,

Вошел к ней и подал ей серьги царицы.

Сказала в ответ госпожа: «Мне приятно,

Что вовремя ты возвратился обратно.

О сын мой, тебя собиралась проклясть я,

Но, славный, ты сделался спутником счастья!»

К наставнику также пришел он с приветом.

Тот молвил: «Я ждал тебя, сын мой, с рассветом.

Скажи, по какой задержался причине?»

Сказал ученик: «Я спешил по долине

И Такшаку встретил. Он, полон коварства,

Завел меня в пропасть, в змеиное царство.

В такие завел меня дальние дали,

Где пряхи, две женщины дивные, пряли,

Их белые нити, их черные нити

Сплетались единою тканью событий.

Учитель, ты многое видел на свете,

Скажи мне, кто дивные женщины эти?

Шесть мальчиков около женщин сидели,

Они колесо непрерывно вертели.

Вращаясь, мелькала за спицею спица.

Их было двенадцать, я мог убедиться.

Немало дорог исходил ты на свете,

Скажи мне, учитель: кто мальчики эти?

Увидел я мужа с пронзительным взглядом,

Увидел коня необычного рядом.

Но кто этот муж? Кто скакун быстроногий?

Когда еще раньше я шел по дороге,

Мне встретился муж на широкой долине,

Сидел он верхом на быке-исполине.

Сказал он мне с лаской: «Веленью последуй,

Быка моего испражненья отведай».

Поел я помет, чтобы не было бедствий.

Но что это значит? Учитель, ответствуй!»

«Две пряхи, — учитель сказал вдохновенно, —

Закон и Творенье, Недвижность и Смена.

Прядут они дни, и прядут они ночи,

Вовек не становятся нити короче.

Шесть раз изменяется наша природа,

Шесть мальчиков — шесть разновидностей года,

В году — колесе — будут вечно кружиться

За месяцем месяц, за спицею спица.

Тот муж — это Индра, громами гремящий.

Тот конь — это Агни, огнями горящий.

Тот бык — первосозданный слон Айравата,

Сидел на нем Индра, чья сила крылата.

Не бычьим пометом, не бычьей мочою, —

Нет, амритой ты подкрепился святою!

От амриты дивно пришла к тебе сила,

Змеиная злоба тебя не сломила!

А Индра — мой друг. Он явил тебе милость,

И счастьем дорога твоя осветилась.

Ты Индре признателен будь за участье.

Ступай же, мой милый, найди свое счастье».

Махабхарата

Перевод С. Липкина.

Первый Конь в Поднебесной

Циньский князь Мугун сказал конюшему Бо Лэ:

— Ты уже стар годами. Нет ли кого-нибудь в твоем роду, кто бы умел отбирать коней?

— Доброго коня,— отвечал Бо Лэ,— можно узнать по стати, мускулам и костяку. Однако у Первого Коня в Поднебесной все это — словно бы стерто и смыто, скрыто и спрятано. Такой конь мчится, не поднимая пыли, не оставляя следов. Сыновья же мои малоспособны: они сумеют отыскать хорошего коня, но не смогут найти Первого Коня в Поднебесной. Когда-то я таскал вязанки дров и связки овощей совместно с неким Цзюфан Гао. Он разбирался в лошадях не хуже вашего слуги. Пригласите его.

Князь принял Цзюфай Гао и немедля отправил его за конем. Через три месяца Цзюфан Гао вернулся и доложил:

— Отыскал. В Песчаных Холмах.

— А что за конь?— спросил Мугун.

— Гнедая кобыла.

Послали за кобылой, а это оказался вороной жеребец.

Князь, опечалившись, позвал Бо Лэ и сказал ему:

— Ничего не получилось! Тот, кого ты прислал отбирать коней, не способен разобраться даже в масти, не умеет отличить кобылу от жеребца — какой уж из него лошадник!

— Неужели он этого достиг! — сказал Бо Лэ, вздохнув в глубоком восхищении. — Да после этого тысячи и тьмы таких, как я, — ничто в сравнении с ним! Ведь Гао видит природную суть. Отбирает зерно, отметая мякину, проникает вовнутрь, забывая о внешнем. Видит то, что нужно видеть, а ненужное — не замечает. Смотрит на то, на что следует смотреть, пренебрегая тем, на что смотреть не стоит. Да такое умение — дороже всяких юаней!

Когда жеребца привели, это и впрямь оказался Первый Конь в Поднебесной!

Из книги «Ле-цзы»