Это было в самом начале моей карьеры. В сущности, даже до того, как она началась, ещё на Кубе.

Шёл, наверное, 79-год. Месяц не помню — когда нет зимы и лета, всё сливается в один сплошной круг. В Гаване собрали какой-то слёт коммунистической и околокоммунистической, словом, как тогда говорили, прогрессивной молодёжи мира. И это была возможность устроить мне своего рода промежуточный экзамен: Некрасов хотел проверить, насколько я уже способен сойти за кубинца. Однако, поскольку полной уверенности у него не было, он предпочёл сделать это при большом скоплении народа, где меня можно было бы, если бы я прокололся, представить и за колумбийца, и за никарагуанца или просто убрать и больше не показывать.

Мы с Ритой тогда ещё удивились, что меня посылают одного. В принципе ведь и моя жена должна была в Штатах выдавать себя за кубинку.

— Вы что, не уверены, что я выдержу испытание? — не сдержалась она при нашей следующей встрече с куратором. У нас с ним отношения были не официальные, скорее семейные.

— Не волнуйся, матушка, — Некрасов звал её матушка. — Чего-чего, а этого добра на твою долю хватит!

— Нет, правда, Пётр Ильич! Вы думаете, что я не справлюсь с мужской работой?

— Ну, это-то само собой! — Некрасов на ходу обнял её за плечо. Мы, закатав брюки, брели по воде вдоль пляжа. — Мужская работа не под стать женской. Сама знаешь: лучше раз в году родить, чем что ни день бороду брить.

Рита засмеялась, и разговор на этом закончился. Это я уже потом понял, что мой учитель посылал меня на чисто мужское испытание.

[…]

С Тересой мы пересекались каждый день. Это была высокая, стройная, великолепно сложенная мулатка. Красивой я бы её не назвал — по европейским стандартам. У неё был широкий приплюснутый нос, вывороченные негритянские губы, маленькие чёрные глаза и, что особенно портило её в моём представлении, золотая коронка в уголке рта. Но магнетизм её тела был всесокрушающим! Вокруг неё постоянно вертелись парни из европейских капстран, хотя недостатка в гораздо более красивых девушках не было ни в итальянской, ни во французской делегации.

Тереса работала на подтанцовках в кубинском оркестре. Она выходила на сцену в голубом, расшитом золотом купальнике с бахромой на месте хвоста и с высоким головным убором из страусиных перьев, выкрашенных в яркий синий цвет. Разумеется, в кордебалете девушек было шестеро, и остальные смотрелись не хуже. Выделяло Тересу то, что на меня положила глаз именно она.

[…]

Это началось с пустяков. То Тереса попросит меня застегнуть ей сзади крючок, то принесёт мне за кулисы стакан сока. Всех её подружек-танцовщиц после каждого концерта и возвращения в гостиницу совершенно недвусмысленно разбирали предприимчивые кубинцы (их, похоже, тоже инструктировали, что со своими — пожалуйста, а с иностранцами — ни-ни)! Но Тереса оставалась в одиночестве. Во всяком случае, домой она уходила одна. А я оставался в гостинице — меня на эти дни поселили вместе с советской делегацией.

Я тогда был слишком молод, чтобы задумываться, почему такой востребованной девушке, как Тереса, понравился такой ничем не примечательный парень, как я. Наверное — мне было где-то двадцать два — на мне ещё лежало очарование молодости, как говорят французы, красота дьявола. Но ведь и на ней тоже! Пусть черты её лица не отвечали моим высоким представлениям о прекрасном, но когда на сцене она, улыбаясь публике, поводила бёдрами и попой, трясла оформившимися превосходными грудями, когда всё её гибкое, блестящее от пота тело покачивалось и изгибалось, подчиняясь чувству ритма, который Господь заложил в кровь только чернокожим, устоять перед ней не смог бы ни один мужчина!

Кроме меня! И то лишь до того дня — наверное, это был четвёртый, — когда Тереса, закончив выступление, задержалась за кулисами. Их номер завершал концерт, и все уже ушли переодеваться. На опустевшей сцене лишь седоволосый курчавый негр наматывал на крючок верёвки от занавеса, но вскоре и он ушёл. Я стоял у сложенных у стены декораций, и Тереса подошла ко мне вплотную. Грудь её ещё часто вздымалась при каждом вздохе, свет прожекторов отражался в бесчисленных капельках пота, покрывавших её тело. От него исходил экзотический, дурманящий животный аромат: смесь мускуса, каких-то других пряностей, ладана — не берусь его описать! Тереса не отрывала от меня одновременно заворожённого и гипнотического взгляда; глаза её расширились, я тонул в них. Потом она обхватила меня сзади — она была на каблуках, и мы оказались одного роста — и прильнула ко мне всем телом: губами, грудью, животом, бёдрами и особенно той частью тела, подходящего названия для которой я никак не найду.

Не расцепляясь, мы обогнули декорации и рухнули на сложенную за ними кучу каких-то брезентовых тентов. Самим процессом насладиться мне не удалось: Тереса стонала так, что мне приходилось зажимать ей рот рукой. Да и в тот, первый раз, наверное, это длилось недолго. Зато я навсегда запомнил чувство необычайного, непередаваемого освобождения! Её влажное, жаркое, извивающееся и бьющееся подо мной тело, ставшее частью моего, нашло во мне нечто, о существовании чего я и не подозревал, дало возможность этому нечто осознать себя — и осознать себя пленником, а потом с размаху распахнуло перед ним бесконечные горизонты. В этот миг мне показалось, что я ослеп — настолько всё вокруг вспыхнуло ослепительным светом.

А Тереса молча выскользнула из-под меня и, подхватив свой головной убор из страусиных перьев, исчезла.

[…]

Тереса стояла у двери в подъезд, ища ключом замочную скважину.

— Пока! — сказала она. Она больше не сердилась.

— Пока! Отозвался я.

И это было всё. Международная встреча закончилась, и больше мы не виделись.

Вернувшись в номер — мой сосед по молчаливому уговору уже которую ночь уходил спать в чужой, — я обнаружил, что пропала моя сумочка. У меня была такая сумка на кожаной петле, типа большого бумажника — в Москве их тогда называли педерасками. В сумке были какие-то деньги — это ерунда, на Кубе всё было по талонам, — но главное, пропали мои кубинские документы, изготовить которые, как я предполагал, было непросто. Я перерыл всё: я понимал, что серьёзных объяснений, если документы не найдутся, мне не избежать! И потом всю ночь не мог заснуть.

Сумку свою я увидел на следующий день — она лежала на столе у Некрасова. За всё время слёта в гостинице он не появился ни разу — мы договорились, что я сам найду его, если что-то пойдёт не так. А теперь он сидел напротив меня, строгал карандашик перочинным ножиком и поглядывал то на меня, то на сумочку, лежащую между нами на столе.

— Это вы её взяли? — догадался я.

— Ну, не я сам!

Скрывать что-то в таких обстоятельствах было бы просто нелепо. Тем более что Некрасову я доверял, как своему отцу. Так что я выложил ему всё одним куском, включая мои субъективные ощущения.

— И тебе ни в какой момент не пришло в голову, что эта девушка запала на тебя не случайно?

— Нет, — честно ответил я, — не пришло. Хотя сейчас, когда вы это говорите…

Некрасов покивал головой.

— Это, брат, классика!

— А ведь мы проходили «медовые ловушки» в Балашихе, — на выдохе проговорил я. Что было, согласитесь, совсем по-детски.

Некрасов был великодушен, как, впрочем, и всегда:

— Друг мой, между теорией и практикой…

Я замолчал. Я понял, что теперь нас с Ритой отправят обратно в Москву.

— Испытание было в этом?

— В том числе!

Некрасов проверил остроту грифеля и сложил, наконец, свой ножик.

— И результаты пойдут в Москву?

Некрасов встал и подтолкнул сумочку ко мне.

— Зачем! Снегу нет и следу нет. Я просто хотел, чтобы ты увидел, как это бывает.

Для Некрасова разговор явно был закончен. Я тоже поднялся и взял свою педераску.

— Мне, наверное, нужно всё рассказать Рите.

Некрасов хлопнул меня по спине и пошёл со мной к двери.

— Не стоит.

И это было не распоряжение, которое куратор давал своему агенту, а просто совет человека пожившего совсем молодому.

Н. Еремеев-Высочин, «Бог не звонит по мобильному»






— Осознание развивается начиная с момента зачатия или с момента рождения? — попросил уточнить я.

— Осознание начинает развиваться с момента зачатия, — подчеркнул дон Хуан. — Я всегда тебе говорил: сексуальная энергия имеет огромное значение, ею необходимо управлять и пользоваться с огромной осторожностью. Но ты каждый раз пропускал мои слова мимо ушей. Ты думал, что речь идет о нравственности. Я же всегда говорил об этом только с точки зрения экономии и перераспределения энергии.

Дон Хуан взглянул на Хенаро. Хенаро одобрительно кивнул. Дон Хуан сказал:

— Сейчас Хенаро поведает тебе, что говорил об экономии половой энергии наш бенефактор — нагваль Хулиан.

— А нагваль Хулиан, — начал Хенаро, — говорил, что заниматься сексом или не заниматься — вопрос наличия энергии. Сам он с сексом проблем не имел никогда: у него ее была прорва. Но мне он с первого же взгляда сказал, что мой член предназначен только для того, чтобы писять. Потому что у меня не хватало энергии на секс. Бенефактор сказал, что мои родители были ужасно утомлены, когда делали меня, и им было скучно. Он назвал меня результатом исключительно тоскливого совокупления — «конда абуррида». Таким я и родился — скучным и утомленным. Нагваль Хулиан вообще не рекомендовал людям моего типа заниматься сексом. Тем самым мы можем сэкономить то небольшое количество энергии, которым обладаем.

То же самое он сказал Сильвио Мануэлю и Эмилито. Относительно остальных учеников он видел — у них достаточно энергии. Они не были зачаты в тоскливом совокуплении. Им он сказал, что они могут делать со своей половой энергией все, что хотят, но просил не забывать о самоконтроле и понимать: согласно установке, данной Орлом, роль секса — наделять новые существа светом осознания. Мы сказали, что нам все понятно.

И вот однажды, без каких бы то ни было предупреждений, с помощью своего бенефактора нагваля Элиаса, он приподнял занавес другого мира и, нисколько не колеблясь, затолкал нас всех туда, в тот мир. И все мы там едва не погибли. Кроме Сильвио Мануэля.

У нас не хватило энергии на то, чтобы выстоять в столкновении с другим миром. Никто из нас, за исключением Сильвио Мануэля, не последовал совету нагваля.

К. Кастанеда, «Огонь изнутри»




Правильным будет сказать, что от Новгорода до Индостана, от Альп до Луксора существовало правило: мужчина женился только после 35 лет. До 35 лет его обучали методам сдерживания страстей, неподчинения интригам и женским манипуляциям.

Позже раннюю половую жизнь разрешали лишь рабам, да и то щадили, внедряя культурный запрет на разврат до 18 лет.  [RM-009]




В течение какого-то времени я не слышал профессора, и когда его слова опять стали мною восприниматься, я услышал фразу, которую запомнил на всю жизнь:
 —…Либо бессмертие, либо сексуальный синдром.

Глеб Черный, "Бессмертие и сексуальный синдром"