…Вольга слушал и удивлялся этим небывалым делам. Как безмерно далеки были они от Перми Великой, и всё же там, на Шелони и Волхове, на Москве-реке и на Угре ангелы опускались с неба на московские хоругви в том числе и для того, чтобы здесь, в Перми Великой, он, Вольга, почувствовал себя стоящим на своей — своей! — земле. И пусть вся его застава — это курная изба, три бадьи и берестяной балаган с сухими дровами для сполоха, но он будет стоять на ней так же крепко, как былинный богатырь Полюд, о котором тоже рассказывали сказки у чувала.

Говорили, что был он стражем своей земли ещё в незапамятные времена. Шло на Пермь несметное войско вогулов, и он обратился в гору, которую вогулы не смогли преодолеть, потому что гора эта — святая, и злобе, силе нечистой, на неё не подняться. А ещё говорили другое, что был Полюд защитником всего бедного народа, отнимал неправедные сокровища и вместе с ними укрылся в горе, где и заснул непробудным сном.

И если придёт туда совсем несчастный человек, то откроется перед ним гора и будет чаша с золотом и каменьями. Но коли пришелец окажется жадным, возьмёт хоть крупинкой больше, чем надо, то гора сомкнётся, и останется тот человек в пещере наедине с разгневанным Полюдом. Много, говорят, в пещере костей ненасытных искателей наживы.

И третье рассказывали о Полюде, что был у него брат Ветлан, и оба они были пермскими богатырями. Но полюбили одну девушку — красавицу Вишеру и стали за неё биться на мечах. А Вишера не захотела гибели хоть кого из них и бросилась между ними. Она обратилась в реку, а богатыри стали скалами. Вольга посмеивался над сказками, не верил — и в то же время верил каждой из них. И его застава стояла на вершине горы, как на вершине легенды.

Однажды Полюд даже приснился Вольге. Вольга увидел во сне знакомую заснеженную полянку у подножия горы. На полянке горел костёр, и по обе его стороны, друг напротив друга, стояли двое: ламия, нагая и прекрасная, и русский ратник в обгоревшей одежде и порванной кольчуге, с усталым, обросшим бородою лицом.

«Полюд, отпусти его со своей горы», — просила ламия. «Я не держу, — ответил Полюд. — Он сам не уходит. Если он тебе нужен, ты сама поднимись к нему». — «Твоя гора — святая, — с тихой злобой ответила ламия. — Мне, ламии, на неё хода нет. Занеси меня наверх на руках, Полюд, без меча у пояса…» Растревоженный сном, Вольга наутро спустился с горы. На поляне он увидел яму в снегу и угли костра. Кто его жёг? Когда? Ответа не было. В тот день сменился дозор, и новые ратники принесли весть, что в Чердыни княгиня родила сына, которого окрестили и нарекли Иваном.

И Вольга не был ошарашен, лишь звон тяжело бухнул в виски и угас. Вольга почувствовал, что будто бы заранее, с самого начала знал: его любовь не будет бесплодной. Такая любовь, даже в грехе, не случается зря. Он остался спокоен, только строже и пристальнее в карауле вглядывался в заснеженную Вишеру, ведь за его горой была Чердынь, где родился его сын. И кто там сказал, что Чердынь — последний, самый бедный и захудалый острожек на краю Христовой земли? Нет, его Чердынь — это первый во вселенной город, который крестами на башнях встречает восходящее солнце, а Полюдов камень — первая во всём божьем мире крещёная сторожевая гора.

Время шло, и опять подкатила весна. Вершина горы, открытая солнцу и тёплым ветрам, обтаяла и плыла над пармой, как остров. Вольга с валунов, с высоты заставы глядел, как темнеют леса, освобождаясь от снега, как лопается и грудами ползёт по Вишере лёд, как земля, сырая и бурая, выступает из-под сугробов и проталины расплываются вширь, как лужи, пятная поляны и берега. Вольга ждал. «На вешние воды», — сказала она.

Вольга ждал со звериным терпеньем, упрямо, тихо, без тоски последних холодов, без лихорадочной радости первых оттепелей. «Она придёт, она найдёт меня», — думал он. Вольга не ехал в Чердынь, чтобы увидеться там с княгиней, не расспрашивал тех, кто прибывал на смену уходящим ратникам, даже не размышлял, каким образом княгиня сможет бросить мужа и сына, чтобы добраться до заставы за тридцать вёрст. Она сможет, он в это верил.

Миновала неделя, другая. Менялись дозорные. И с третьим караулом Вольга получил весточку.

Отозвав его в сторону, Фока, десятник, передал клочок бересты, сложенный пополам и зашитый по краю.

— Филофеев человек Леваш велел тебе тайно сунуть, — пояснил Фока. — Не бойся, я не читал, грамоте не разумею.

«Почему Леваш?» — удивился Вольга, но сразу сообразил: ламия тоже не умела писать, хотя, говорят, была крещена.

«От сего дня на третий в полдень на росстани», — нацарапал на бересте Леваш.

И эта весточка словно взорвала Вольгу изнутри. Всё поплыло в глазах, застучало сердце, кипяток заполнил грудь и забурлил в горле. Даже мускулы рук и ног заныли, сведённые от напряжения, будто тело стремилось броситься к ламии прямо сейчас.

Вольга согнул свою душу, как лук, и сцепил её тетивой воли. Три дня Вольга слышал в ушах звон этой натянутой тетивы.

На третий день он еле смог неспешным шагом дойти до леса, а дальше, заслонённый еловыми лапами от глаз своих ратников, побежал вниз по склону, по тропе, всё быстрее и быстрее.

Он вылетел на росстань и повалился на обочину без сил. Никого не было. Торная дорога, переваливаясь на ухабах, уходила к Вишере; убитая тропинка ответвлялась от неё и вела на гору. Туча комаров, звеня, висела над развилкой.

Тиче шла к Вольге по взгривку между колеями и улыбалась, помахивая веточкой. Она была в длинной чёрной рубахе, стянутой простым пояском, без платка, босая. Вольга встал. Он обнял ламию и притиснул к себе так, словно хотел вдавить её в себя, зарылся лицом в чёрные, пахнущие смолой кудри, ладонями, грудью, всем телом ощутил под полотном рубахи тугое и звонкое, горячее тело ламии.

— Душа моя… — шептали его губы.

— Уйдём с дороги, — шёпотом ответила ламия. — Уйдём в парму… — и вдруг она дёрнулась, вырываясь из его рук, и завизжала: — Ош!

Вольга успел увидеть только её вытаращенные в ужасе глаза, как его словно ударили мягким бревном и отшибли в придорожные кусты. Он рванулся обратно на дорогу, ломая ветви и раздирая кожу.

Тиче неслась прочь, а за ней гнался медведище — не бурый, а весь какой-то зелёный и заплесневелый, точно из могилы. Он бежал как волна — то плечи вверх, то крестец. Он нырнул вперёд ещё раз и слёту сбил лапой Тиче с ног, покатил по дорожной грязи, подмял под себя.

Вольга, выдернув меч, в два прыжка настиг медведя, ухватил рукоять меча обеими ладонями и всем своим весом вогнал клинок медведю в спину, в шерсть, под левую лопатку. Зверь вскрикнул по-человечьи, осел набок, повернув к Вольге узкую морду и грузно лёг на ламию. Пасть его приоткрылась, дохнув смрадом, проклокотал последний рык, будто дальний гром, и на Тиче потекла чёрная, густая медвежья кровь. Вольга схватил медведя за огромную лапу, не боясь предсмертной судороги, и перевалил его на сторону.

Тиче лежала ничком, вся в грязи, в крови, в перепутанных кольцах длинных волос. Вольга ошеломлённо уставился на неё. Ещё мгновение назад он её обнимал, а сейчас она — мертва?.. По-волчьи завыв, Вольга подхватил Тиче, ощущая, как страшно и безвольно обвисает её тело в его руках, перенёс на траву, положил, стал грязной ладонью стирать грязь с её лица, а потом, спохватившись, прижался ухом к её груди и только тогда услышал ровный, спокойный толчок сердца — будто молотком стукнули в ухо.

С княгиней на руках он бежал по тропе на гору — спотыкался, но не падал, задыхался, но не останавливался. Он не мог думать, не мог перевести дух, его словно расколола пополам трещина дикой боли.

Ратники на заставе, побросав дела, высыпали навстречу, перехватили его ношу, положили на кафтан у костра.

— Что за баба? Откуда? Чего с ней? — слышал Вольга, но не мог ответить, лишь всхлипывал и мотал головой.

Расталкивая парней и мужиков, к Тиче пролез Фока, встал рядом на колени. В одной руке у него был ком мокрого мха, в другой — нож.

— Держи дурня, — рявкнул Фока, и ратники ухватили за плечи и локти Вольгу, дёрнувшегося к Тиче при виде ножа.

Фока стёр корку крови и грязи с губ Тиче, поднёс к ним лезвие, подержал, затем перевернул. Лезвие запотело.

— Дышит, жива, — сказал сам себе Фока. — Ну-ка, все прочь!..

Он начал вспарывать рубаху от горла до подола, разложил её, обнажив тело, стал осторожно щупать ключицы, плечи, рёбра, живот своими толстыми и, казалось, неуклюжими пальцами.

— В костях я толк знаю… — бормотал он. — Нет, сломанных нету… Синячища вон, ссадины, а не пухнет… Может, где что и лопнуло, но без сдвига… Жить будет. Должна очухаться. Что с ней было-то, сотник? Где ты её нашёл?

— На дороге у медведя отбил, — хрипло ответил немного опомнившийся Вольга. — Чего она глаза-то не открывает?

Лицо Тиче было измученным, враз истончившимся, бледным. Синие тени лежали в глазницах.

— Обморок, напугалась, — пояснил Фока. — А кто она?

— Княгиня.

Ратники даже отшатнулись.

— Э… ну-ка давайте все отсюда, — нашёлся Фока, прикрывая Тиче разрезанной рубахой. — Да-а… — Он поскрёб бороду, разглядывая княгиню. — Ну и дела. Я слыхал, что она того, блаженная… Убегала из дому, говорят, не раз… Ну и вот.

— Ладно, оставь её, — сморщившись сказал Вольга. — Если обморок, то очнётся. Иди, а я посижу.

Ратники, оглядываясь, разошлись. Отошёл и Фока. Вольга сходил в избу, принёс одежду, сунул под голову Тиче, укрыл сверху. Потом умылся из бадьи и уселся рядом на полено. В голове было пусто.

Без мысли, без движения он  сидел весь день. Отказался есть. Тиче в себя не приходила.

— Фока, — позвал Вольга. — Ты лекарь? Что делать с ней? 

Фока приблизился, встал над княгиней, почёсывая поясницу.

— Какой я лекарь? — пробурчал он. — Так, кость вправить, перевязать, прижечь… Ежели у неё только испуг да ушиб, то уж встала бы, а ежели чего другое…

— Чего?

— Ну… внутренность какая порвалась… Всякое бывает… Короче, сотник, в Чердынь её надо. Я тут не помощник. Там на посаде бабка-пермячка живёт, Мухоморницей зовут. Если можно вылечить — она вылечит. Только, я понимаю, скорей надо, а то ведь кровь в брюхо течёт.

— Запрягай тогда мне Воронка, — вставая, решил Вольга.

На заставе был единственный конь — старый мерин Воронок. На нём возили воду с Вишеры. Воронка запрягли в телегу, выбросили из кузова бадью, наложили гору лапника и сверху устроили княгиню. 

— Возьми сопровожатых, — посоветовали Вольге. — Путь неблизкий, ночью поедешь.

— Не надо, — угрюмо отмахнулся Вольга.

По медному от заката склону телега съехала с горы. В сумерках миновали росстань. На туше убитого медведя уже скакали птицы, какой-то зверёк порскнул в кусты. Вольга вытащил свой меч, обтёр о шкуру, сунул в ножны.

Воронок, пугаясь и вздрагивая, робко шёл по дороге, тянул телегу. Настала ночь. В облаках над пармой летела косматая луна. Вольга снова выволок меч и положил рядом с собой. Он услышал за спиной тихий смех и резко оглянулся, дёрнув вожжи, Воронок встал.

Тиче сидела в телеге — почти голая в разрезанной рубахе, словно светящаяся во тьме. Глаза её сияли. Волосы гривой кудрявились вокруг головы, петлями извивались по плечам, на грудях. Тиче смеялась, и Вольге стало страшно. Он знал, что имеет дело с ведьмой, с ламией, и никогда этого не боялся, а вот теперь ему стало страшно, до полусмерти страшно.

Он нашарил меч, сполз с телеги и попятился.

— Так ты невредима? — хрипло спросил он.

— Конечно, — она кивнула. — Разве же Ош меня обидит? Я его сама позвала.

— Зачем?

— Я — ламия. Меня на гору Полюд не пускает. Я туда попасть могу, только если кто меня на руках занесёт, без меча у пояса. Ты занёс.

Вольга молчал, потрясённый.

— Вольга, не ходи в Чердынь, — попросила Тиче и потянулась к нему; кудри посыпались с голых плеч. — Будь со мной, люби меня всю ночь. Не ходи в Чердынь, там тебя убьют.

— Почему?

— Там всех убьют. И князя, мужа моего, и княжичей, моих сыновей, и всех ратников, и монахов, и мужиков, и баб — всех.

— Кто?

— Вогулы. Хакан Асыка пришёл и много хонтов привёл. Завтра ночью он Чердынь возьмёт.

— Не было вогулов на Вишере…

— Были. Они от заставы за лесами, за скалами прячутся. Вы их не видели. Они вашего сполоха боятся, хотят Чердынь внезапно взять.

— Так вот зачем тебе на заставу было надо… — без голоса сказал Вольга, взмокнув от внезапного предчувствия.

— За этим, — согласилась Тиче. — Ведь я же ламия, жена хумляльта. Твоя застава вся спит непробудным сном. Я ратным людям твоим в котёл с пищей дурман бросила. Они и заснули. А ты не ел.

— Я вернусь… Я разбужу… — тупо произнёс Вольга.

— От того сна никого не разбудишь. Под горой семь вогульских косатых богатырей прятались. И они поднялись на гору, когда все уснули.

— Как же ты могла… любовь мою… — Вольга подавился словами.

— Я люблю тебя, я спасла тебя. Тех уже убили, а в Чердыни всех завтра убьют. Оставайся со мной, Вольга. Со мной тебя никто не тронет. Ты воеводой русским будешь, а может, князем. А я твоей женой стану, самой лучшей женой, сладко любить буду, жарко.

Она спрыгнула с телеги и медленно пошла к нему, протягивая руки, покачивая бёдрами, переливаясь блеском в лунном свете, как рыба.

— Не подходи! — крикнул Вольга, выставляя перед собой меч. — Не подходи!..

— Не бросай меня, — заклинала ламия. — Вогулы убьют тебя в Чердыни, вогулы убьют тебя на заставе, ты не спрячешься от них в парме даже в самую глухую полночь… Не покидай меня, Вольга…

Держа ламию на расстоянии остриём меча, Вольга обогнул её по обочине.

— Я тоже тебя люблю, Тиче, — с болью сказал он. — И низкий поклон тебе за твою любовь… Но мне иначе нельзя. Я должен быть на заставе.

— Тебя убьют, если ты зажжёшь сполох. Косатые богатыри близко. А ты так красив, так молод…

— Я молод, да не мальчик. Любовь велика бывает, а жизнь больше… Ты не вздумай меня останавливать — убью, не остановлюсь.

Он развернулся и побежал по дороге обратно.

Далеко за полночь, почти перед рассветом он поднялся на Полюдов камень к заставе. Луна серебрила молодую траву, брёвна избушки, брони лежащих людей. Их кололи спящих, они ничего не узнали, не поняли. Вольга, смятённый, обошёл мёртвую заставу. Никого. Он один. И семь косатых богатырей под горой.

Он встал на колени у погасшего, затоптанного костра, достал огниво, начал высекать искры на сухой мох, что надёргал из пазов избушки. Мох задымился, затлел. Вольга плакал. Он ничего не видел из-за слёз, из-за того, что зрачки сжались, нацеленные только на крошечные угольки в моховом комке. И вдруг Вольге показалось, что напротив него, также на коленях, стоит и осторожно дует на искры русский воин в обгорелой одежде и рваной кольчуге, воин с усталым, обросшим бородою лицом. Вольга почувствовал на своих руках его тёплое бессмертное дыхание.

А. Иванов, «Сердце пармы»