Мужики, бабы, старики, дети повалили в острожек. Они волокли узлы скарба, вели скотину, даже телеги везли. Поднялись гвалт и вой, бабий визг, раздался детский плач, ругань воротных стражников, не пускающих скотину, коровий рёв, конское ржанье, безумный собачий брёх. Народ сбился в проездной башне в кучу, с дракой прорывался внутрь и бежал по улочкам. Матвей с башни брезгливо глядел на эту кутерьму.

— Больно уж людно,  — угрюмо сказал стоявший рядом сотник Никита Бархат. — Скотину поколоть надо было и всё барахло, кроме харча, — прочь…

Матвей молчал, словно не слышал.

— Княже, может, пару десятков ратников со всеми конями нашими отошлём в Искор или Пымпал, покуда ещё вогулы не подошли? Затянется осада — помрут кони…

Но Матвей не думал об осаде. Он нетерпеливо ждал, когда ж вогулы явятся перед Покчей. Когда они соберутся, он поведёт на врага всесокрушающую конницу. А угнать коней из острога? Отсиживаться за стенами? Чушь!

— Заткнись, — кратко велел Матвей Бархату.

Бархат только полыхнул глазами.

«««««

Он уже изрядно захмелел, когда прибежал дозорный и сообщил, что вогулов сочли: две с половиной сотни примерно будет. «Ну и что — на сотню больше? — пьяно и азартно подумал Матвей. — Коли налететь пошибче да размахнуться пошире…»

— Вели рожечникам бой трубить, — приказал Матвей ратнику и вслед за ним двинулся на крыльцо.

— Дружина!.. — заорал он. Голос у него был красивый, сильный, отважный. — По ко-о!..

Снизу налетел Бархат, грудью впихнул Матвея назад, в горницу.

— Одумайся! — сипло рявкнул он. — Ты что?.. Куда мы?.. Они нас всех ещё за сто шагов стрелами положат!

— Да как смеешь ты… — изумлённо начал Матвей. — Да я тебя караулу!..

— Чего ты меня караулу? Ты князь? Ну и поступай по-княжьи! Я поболе тебя, сопляка, в ратном деле смыслю! А я тебе на бой добра не даю! И коли я добра не дал, с тобой никто не пойдёт! Я здесь с половиной воев плечом к плечу на Искорке бился! Я твою честь блюду, понял?!

Матвей, быстро трезвея, сел на скамью и тихо, грязно выругался.

— Всё я понял, — зло сказал он. — Пошёл вон.

«««««

Осада оказалась совсем не такой, какой ожидал увидеть её Матвей: не тревожным и грозным стоянием на забрале с ладонью, козырьком прижатой к бровям. На валы острожка вообще лучше было не соваться — вогулы поставили свои дозоры и били стрелами по любой голове, мелькнувшей за частоколом. Прежде всего, осада была совместным мучением целой огромной толпы людей, стиснутой в стенах маленькой крепости, и это мучение только усиливалось простором безоблачного неба над головой, простором речной поймы, лесов и дальних гор. Матвей заперся в своём доме и выходил только ночью, чтобы проведать в конюшне коня — вороного Монаха.

А люди в остроге уже к вечеру первого дня забыли, почему и от какой беды они здесь укрываются, и пошла обычная жизнь со склоками, дележом, бабьим криком, детским визгом, стариковским ворчаньем. Кто-то запил горькую, кто-то клянчил хлеба. Колодец на третий день вычерпали, и теперь из него только к утру можно было поднять на дне бадьи немного глиняной жижи. Матвей пил только квас, несколько бочек которого стояли у него в подклете, умывался квасом, даже посуду Дашка споласкивала квасом, и от кваса Матвея уже тошнило.

Скот и люди в один день загадили весь острог. На улочках хлюпали лужи мочи, под всеми стенами смердели кучи. Сделать общую выгребную яму никто вовремя не догадался. Застоявшиеся, голодные коровы мычали. Нескольких прирезали, несколько сами сдохли. Туши их полежали-полежали, брошенные хозяевами, и начали вздуваться на солнце. Тогда пришлось их разрубить и выбросить за тын.  К лужам мочи прибавились лужи тухлой крови. Мухи и комары тёмной тучей клубились над острожком, терзая хуже голода, жажды и жары. Умерло несколько младенцев, несколько стариков и баб, помятых при свалке в воротах. Их наскоро отпел покчинский поп Африкан, потом закопали без гробов. Народ, праздно шатавшийся туда-сюда, за час затоптал могилы.

Зверствовал понос, выдирая из живота кишки. По ночам негде было ступить среди тел спящих. Под телегами ратники насиловали молодух. Какая-то баба сошла с ума, дни напролёт выла, что-то пророчила, металась по острогу. Толпа просителей обивала ступени Матвеева крыльца, каждый чего-то хотел от княжича: пожрать, напиться, наказать обидчика, выбраться на волю, получить оружие и харч, узнать, скоро ли всё закончится? Расползались дикие слухи. Мужики воровали у ратников припасы, ратники воровали у мужиков добро. Язычники из пермяков хотели молиться по-своему, их били: тяжело, насмерть, вымещая на них всю злобу и тоску. Иногда Матвею казалось, что ещё немного, и он схватит меч, пойдёт рубить всех подряд направо и налево. Всеми ратными делами его дружины ведал Бархат.

«««««

Проснулся он чуть ли не в полдень. Сразу слез с нар и пошёл к отцу. Он шагал улочками Чердыни, глазел по сторонам. Сначала ему показалось, что народу здесь куда меньше, чем было в Покче, но, приглядевшись, он понял, что скорее наоборот. Просто не было толчеи, суеты, гама, как на торжище.

В Чердыни царил порядок. Ратники не торчали на валах, не толпились у бойниц башен, не сидели кучами где попало, зубоскаля на проходящих мимо девок. Бабы не вопили, не причитали, не ругались, а, собравшись кружками, латали одежонку, что-то плели, возились с детьми. Мужики что-то копали, пилили и кололи дрова, занимались какими-то необременительными и кропотливыми работами: сбивали бочки, резали доски на причелины и наличники, стругали ложки и кочедыки, правили косы, пилы и топоры. Где-то звенели молотки кузницы, у колодца зевал стражник. Не громоздились бесполезные возы, не мычали голодные коровы. Скотины вообще не было — только кони, а из живности — несколько псов и вездесущие кошки. Матвей презрительно щурился, но в душе закипала досада: трудно ль, мудрёно ль и ему было наладить в Покче такой же быт? Он зло сплюнул под забор, где не росли лопухи с крапивой: а-а, теперь всё равно.

«««««

…Князь Михаил, как и весь город, проснулся той ночью от монастырского набата — своего колокола в Чердыни ещё не было. Над Полюдовой горой сияла искра сполоха. Тогда князь и велел позвать Дайбога.

— Напольные ворота открытыми держи, с караулами из двух десятков, — распоряжался Михаил, сидя на топчане и накручивая на ноги обмотки. — Три десятка по посаду разошли. Пусть народ будят, стариков тащат. Собирай весь харч и — главное — соль; не смотри, где чьё, всё бери. Скотину в острог не пускай, всю забивай, а мясо и шкуры — сюда. Пяток коров помолочнее отбери сам и тоже сюда пошли. Мужики пускай несут с собой косы и топоры. Избы не жги. Кто сопротивляться станет, с тем не связывайся. Время дорого.

Стоя на обходе Спасской башни над раскрытыми воротами острога, Михаил наблюдал, как в сером мороке рассвета идут по мостку в острог злые и раздражённые мужики с мешками за спиной, растрёпанные и ревущие бабы с детишками. На посаде слышались крики и вопли, ржание крестьянских лошадей, мычанье коров, падавших под ножами и обухами ратников.

— Да ты сам разоритель чище вогулов! — бесстрашно крикнул Михаилу с мостка какой-то мужик.

— Дурак, — ответил князь.

Мутно-алый, словно зола в крови, вставал рассвет над Колвой. Над далёким Полюдовым камнем в небе трепетало тусклое перо дыма и росного пара — всё, что осталось от сполоха, от Вольги.

Не все мужики согласились забить скотину: кое-кто упрямо погнал стадо по дороге в Бондюг. Потом-то все поняли, что князь был прав: через два дня вогулы пригнали этих коров обратно и привезли головы пастухов на пиках.

Вокруг Чердыни повсюду суетился и сновал народ — монахи у монастыря, пермяки у городища. По реке плыли каюки, жители бежали на верхнюю Колву: вниз было нельзя, потому что путь к надёжным крепостям — Редикору, Уролу, Пыскору, Майкору — вогулы могли перекрыть засадой в устье Колвы.

Утром к Михаилу пришли городищенские пермяки во главе с охотником Иртегом.

— Пусти, князь, нас с жёнами и детьми в острог, — попросил Иртег. — Старики наши собираются открыть вогулам ворота городища. А мы вогулам не верим. И в парму бежать, как звери, не хотим. Мы, мужчины, на стенах будем биться не хуже твоих ратников.

Михаил пустил пермяков в острог, и без того переполненный.

Когда посады, поле и берега опустели, Михаил созвал совет. В своей рати он насчитал меньше двух сотен человек. Восемь десятков было в дружине, над которой он поставил Волега. Ещё семь десятков дало русское посадское ополчение из мужиков-лапотников, не знавших меча и бердыша. Их, как обычно, Михаил отдал под начало Калине. Во главе пермяков из городища, которых набралось три-четыре десятка, встал Иртег. И всё. Больше ратной силы не было и ждать не приходилось. Михаил распорядился назначить десятников и тотчас начать учить мужиков боевому делу. Ворота Чердыни закрыли и подпёрли врытыми в землю кольями.

«««««

— Что ж, — негромко заговорил Михаил с седла. — Сами видите, беда пришла. Нам её вместе отражать. На пощаду не надейтесь. И на помощь от дяди — тоже. Себя спасти мы только сами можем. И многие головы сложат — не без этого. Ничего тут не поделаешь. Но нам стоять накрепко надо. Иначе нельзя.

— Тебе хорошо стоять! — крикнул из толпы давешний храбрый мужик, который ругался на Михаила с моста. — У тебя полны закрома! А у меня корову забили да ржи посевной последний мешок отнимают!

— Или вы меня не знаете?! — разозлившись, рявкнул Михаил. — Я на чужой нужде не жировал! А харч весь — всем! — в острожные амбары сдать нужно! Кто утаит — выгоню за ворота в поле, жри там! А здесь харч всем будет поровну из артельного котла — и мне, и бабе последней, чтоб без обид! Только раненым и детям малым молоко от коров ваших дадим. Убоину же что принесли, сейчас же солить по бочкам и вялить; соли я дам, солнца у бога просите. Кто знает, насколько осада затянется… Придётся конину варить — вместе давиться будем.

— Ты-то будешь… — пробурчал мужик, прячась в толпе.

— А разговоры такие вести не сметь! Кликуш да охальников буду в яму сажать без жалости! Слышите, бабы? Чтобы воя и воплей в остроге не было! Свара или драка случится — в плети! Воров и насильников — сразу в петлю!

«««««

— Без дела по острогу болтаться я никому не дам, — ровным голосом продолжал Михаил. — Нечем заняться — прижмись и сиди. Бабы пусть своим бабьим делом занимаются, под ногами не мешаются, ребятишек приструнят. Мужиков пусть Иртег и Калина разобьют на десятки и к десятским Волега на ученье ведут. Мужик сейчас каждый за ратника будет — мало нас. Так что косы на пики перековывайте, топоры и вилы пересаживайте на боевые ратовища. Не нынче вечером, так завтра утром вогулы на приступ пойдут. Ясно?

Михаил задумался.

— Чего ещё забыл? — спросил он себя. — Жить станете в балаганах, жерди и кора за соляным амбаром свалены. Костров не жечь. Воду от колодезного караула по ведру в день получите. Ходить только в отхожее место, а кто гадить начнёт — тех голодом морить стану. Пьянства не потерплю, баклаги выливайте, кто припас. Православным — храм, кто божится — тем пустырь у Глухой башни, и чтоб без драк между крещёными и язычниками. По всему хозяйству главным будет дьяк Протас Хлебов — вон он стоит, к нему и обращайтесь, коли нужда прижмёт. А теперь идите. Отец Никодим на молебен созывает.

Михаил не пошёл в храм, вернулся к себе. В горнице его встретила старуха нянька, взятая для младенца княжича Ивана. Плача и утираясь углом платка, она запричитала:

— Ой, князюшко, горе-то какое, чего творится…

Михаил тяжело опустился на лавку, стал слушать, глядя сквозь раскрытое окошко на светлое  и высокое чердынское небо. Злая мансийская сила, наползавшая из-за Каменных гор, вновь навалилась на него, стиснула сердце. Она пробивалась в его жизнь, как вода в дырявую лодку — не там, так здесь.

Перед рассветом в дом ворвалась княгиня в распластанном платье, босая, мокрая, растрёпанная, безумная. Она заметалась по горницам, как птица, легко уклоняясь от ловящих рук старухи, схватила спящего княжонка, выбежала прочь. Разве старухе догнать её было? В суматохе набата и в сумерках никто не обратил внимания на женщину с младенцем. А княгиня бежала через посад, через Чердынку и укрылась в монастыре. Если в поступках ламии отражается воля Каменных гор, то это означало только одно: Чердыни не выстоять, Чердыни погибнуть. Сердце у князя щемило — остро и как-то привычно. «Не дам, — упрямо и устало подумал Михаил. — Не дам. И пусть хоть всё небо в знаменьях».

А. Иванов, «Сердце пармы»