Возвращаясь к философским основаниям, трансгуманизм

коренится в определённом понимании природы человека и его места в космосе.

Это понимание радикально отличается от традиционных религиозных и философских систем. Традиционно человек

рассматривался как существо, занимающее среднее положение между животными и богами или между материей и духом.

Человек не полностью определён инстинктами, как животные, но и не обладает полной рациональностью и

властью богов. Эта промежуточная позиция является источником как человеческого

достоинства, так и человеческой трагедии. Человек обладает разумом и свободой

воли, что отличает его от животных и делает моральным агентом. Но эта свобода

ограничена. Человек не выбирал рождения, не выбирал базовые характеристики своего тела и

сознания, не выбирал исторический и культурный контекст, в котором живёт.

Человек смертен, подвержен болезням, старению, страданиям.

Эти ограничения не являются дефектами, которые должны быть исправлены, но составляют человеческое условие.

Мудрость, согласно классической философии, состоит в принятии этих ограничений и жизни в согласии с ними.

Трансгуманизм отвергает это понимание. Ограничения человеческого условия

рассматриваются не как фундаментальные характеристики, требующие принятия, но как временные препятствия, которые могут

и должны быть преодолены технологиями. Смерть не неизбежна, но излечима

болезнь. Старение на естественный процесс, но накопление повреждений,

которые могут быть репарированы. Когнитивные ограничения не определяют человеческую природу, но являются

результатом несовершенной биологической конструкции, которая может быть улучшена.

Это мировоззрение глубоко оптимистично относительно человеческих способностей и технологического прогресса. Оно

предполагает, что человеческий разум способен понять и контролировать природу, включая собственную природу.

Оно предполагает, что технологический прогресс будет продолжаться, решая проблемы быстрее, чем создавая новые.

Оно предполагает, что человеческие ценности и институты адаптируются к технологическим изменениям

конструктивными способами. Эти предположения оспариваются как историческим опытом, так и философской

рефлексией. История технологического прогресса показывает, что новые технологии часто создают непредвиденные

проблемы. Индустриальная революция принесла огромное увеличение материального

благосостояния, но также загрязнение окружающей среды, отчуждение труда, новые формы

эксплуатации. Зелёная революция в сельском хозяйстве увеличила производство пищи, но также

привела к зависимости от химических удобрений и пестицидов, эрозии почв, потери биоразнообразия.

Информационные технологии соединили мир, но также создали проблемы приватности,

распространения дезинформации, цифрового неравенства. Каждая технологическая революция обещала

решить человеческие проблемы, но вместо этого часто трансформировала их в новые

формы. Это не означает, что технологический прогресс плох или должен быть остановлен. Это означает, что

наивный технологический оптимизм, вера в то, что технология автоматически ведёт к человеческому благополучию, не

подтверждается опытом. Технологии усиливают существующие человеческие

тенденции, как конструктивные, так и деструктивные.

Они создают новые возможности для сотрудничества и творчества, но также новые инструменты контроля и насилия.

Трансгуманистические технологии будут усиливать не только человеческие способности, но и человеческие проблемы.

Если генетическое улучшение станет доступным, родители будут сталкиваться с огромным давлением улучшить своих детей,

чтобы те могли конкурировать в обществе, где другие дети улучшены. Это создаст

гонку вооружений улучшений, в которые родители вынуждены участвовать независимо от своих этических убеждений.

Ребёнок, чьи родители отказались от улучшений по моральным или религиозным соображениям, будет наказан за выбор

своих родителей, начиная жизнь с генетическим недостатком в конкурентном обществе. Более того, критерии улучшения

будут определяться доминирующими социальными ценностями, которые не обязательно служат человеческому

благополучию. В обществе, ценящим экономическую продуктивность превыше всего, улучшения

будут оптимизировать людей для работы, создавая более эффективных работников,

но не обязательно более счастливых или более мудрых людей. В милитаризованном

обществе улучшения могут фокусироваться на создании более эффективных солдат. В

потребительском обществе улучшения могут служить индустрии красоты и развлечений.

Вопрос о том, кто контролирует технологии улучшения, является критическим. В настоящее время

исследование в области генетического редактирования, нейротехнологий и искусственного интеллекта в основном

проводятся частными корпорациями и финансируются венчурным капиталом.

Мотивацией является прибыль, а не общественное благо. Компании патентуют

генетические последовательности, алгоритмы, медицинские процедуры.

Это создаёт ситуацию, в которой фундаментальные аспекты человеческой природы могут стать интеллектуальной

собственностью, контролируемой корпорациями. Представьте будущее, в котором ваши

генетические улучшения запатентованы компанией, которая может требовать лицензионные платежи или контролировать,

как вы используете свои способности. Представьте нейроинтерфейс, который собирает данные о ваших мыслях и продаёт

их рекламодателем. Представьте искусственный интеллект, встроенный в ваше сознание, который оптимизирует ваше

решение не для вашего благополучия, но для максимизации прибыли корпорации,

которая его создала. Эти сценарии не являются фантастикой. Они экстраполируют

существующие тенденции комодификации и корпоративного контроля на новые

области. Философ Жильделёс описывал переход от дисциплинарного общества к

обществу контроля. В дисциплинарном обществе власть работает через закрытые

институты, такие как школы, фабрики, тюрьмы, которые формируют тела и

сознание через дисциплину и надзор. В обществе контроля власть становится

более диффузной, работая через постоянную модуляцию, непрерывную адаптацию к изменяющимся требованиям.

Трансгуманистические технологии могут создать новую форму биополитического контроля, в которой власть работает не

извне дисциплинируя тело, но изнутри, изменяя саму биологическую и когнитивную

основу субъекта. Нейротехнологии открывают возможности для прямого вмешательства в процессы мышления и

принятия решений. Глубокая стимуляция мозга уже используется для лечения

депрессии и обсессивно-компульсивного расстройства. Она работает, посылая электрические

импульсы в специфические области мозга, изменяя нейронную активность. Пациенты

сообщают о драматических изменениях в настроении, мотивации, личности.

Некоторые описывают чувство, что они больше не контролируют свои мысли и эмоции, что их контролирует устройство.

По мере развития нейротехнологий станет возможным более точное и комплексное вмешательство в когнитивные процессы.

Это поднимает фундаментальный вопрос о свободе воли и моральной ответственности.

Если мои решения являются результатом нейронных процессов, модифицированных технологий,

являюсь ли я автором своих действий? Если алгоритм, встроенный в мой мозг,

оптимизирует мои решения согласно критериям, которые я не выбирал, обладаю ли я свободой?

Традиционная концепция автономии предполагает, что человек является источником своих решений, что он

действует на основании своих убеждений и желаний, которые, в свою очередь, формируются рациональной рефлексией.

Но если убеждения и желания технологически модифицированы, где находится граница между мной и

технологией? Некоторые философы утверждают, что эти вопросы не являются специфичными для

трансгуманизма. Наши убеждения и желания всегда формируются внешними факторами:

воспитанием, образованием, культурой, биологией. Свобода никогда не была абсолютной. Тем

не менее, существует интуитивное различия между формированием через социализацию и прямым технологическим

вмешательством в мозг. Социализация работает через убеждения,

через предоставление причин, которые субъект может принять или отвергнуть. Технологическое вмешательство работает

путём изменения физического субстрата, на котором работает сознание, обходя рациональные процессы.

Вопрос о смысле и цели существования также трансформируется в трансгуманистическом контексте.

Традиционно человеческая жизнь получала смысл из нескольких источников.

Религиозные традиции предлагали смысл через отношения с божественным, через служение высшей цели, через надежду на

загробную жизнь или духовное освобождение. Светские философии находили смысл в

человеческих отношениях, в творчестве, в стремлении к знанию, в построении

справедливого общества, в создании красоты. Экзистенциалисты утверждали, что смысл

не дан, но создаётся индивидам через свободный выбор и ответственность.

Смертность играла центральную роль в создании смысла. Хайдегер утверждал, что подлинное

существование возможно только через принятие смерти, через бытие к смерти.

Осознание конечности заставляет нас выбирать, что действительно важно, придаёт весомость нашим решениям.

Если бы мы жили вечно, каждое решение можно было бы отложить, каждую возможность исследовать, каждую ошибку

исправить. Смертность создаёт срочность, требует приоритизации,

делает выбор значимым. Что происходит со смыслом в мире технологического бессмертия?

Трансгуманисты отвечают, что смертность не необходима для смысла. Напротив, она

является величайшим препятствием для реализации человеческого потенциала. Сколько гениев умерло до того, как

смогли завершить свою работу. Сколько мудрости теряется с каждым поколением.

Бессмертие не устранит смысл, но предоставит бесконечное время для его исследования. Можно будет овладеть всеми

науками, изучить все искусства, исследовать все философии, испытать всё

разнообразие существования. Ограниченная жизнь заставляет нас

выбирать между возможностями. Расширенная жизнь позволит реализовать

множественные возможности. Однако психологические исследования показывают, что субъективное переживание

времени связано с новизной опыта. Детство кажется длинным, потому что всё

ново. С возрастом время ускоряется, потому что опыт становится повторяющимся.

Человек, проживший 200 лет, может обнаружить, что последние 100 лет промелькнули как десятилетия, потому что

не содержали ничего принципиально нового. Более того, память имеет

ограничения. Даже если биологическое старение остановлено, нейронные структуры,

хранящие воспоминания, имеют конечную ёмкость. Очень долгая жизнь может

означать потерю ранних воспоминаний, стирание идентичности, основанной наличной истории. Некоторые

трансгуманисты предлагают радикальное решение: периодическое стирание памяти и

перезапуск личности. Это позволило бы каждому циклу жизни сохранять новизну и

смысл. Но это поднимает вопрос о персональной идентичности.

Если я не помню свою предыдущую жизнь, в каком смысле это была моя жизнь? Это

скорее серия различных людей, последовательно занимающих одно тело, чем одна непрерывная личность.

Персональная идентичность зависит от психологической непрерывности, от связи

настоящего я с прошлым я через память и характер. Проблема персональной

идентичности становится ещё более острой в контексте радикальных трансформаций.

Если я заменяю свой биологический мозг на синтетический, остаюсь ли я тем же человеком? Если я делаю это постепенно,

заменяя один нейрон за раз, в какой момент я перестаю быть собой? Это

классическая проблема корабля Тесея. Если каждая часть корабля заменена,

остаётся ли это тем же кораблём? Для физических объектов вопрос может казаться вопросом соглашения, но для

сознательных существ он имеет экзистенциальную важность. Я хочу знать,

переживу ли я процедуру или умру, а моё место займёт новая сущность.

Буддийская философия предлагает интересную перспективу на эту проблему. Согласно буддизму, я является

конструкцией, иллюзией, создаваемой привязанностью к потоку меняющихся психофизических процессов. Нет

постоянного я, которое переживает изменения. Есть только процесс,

непрерывное возникновение и исчезновение ментальных и физических событий.

Персональная идентичность во времени является условным обозначением для каузально связанной последовательности

событий, но не обозначает какую-то постоянную сущность. С этой точки зрения беспокойство о

выживании радикальной трансформации основано на иллюзорной привязанности к я. Однако даже если принять буддийскую

метафизику, остаётся вопрос о непрерывности сознания. Буддизм не отрицает субъективный опыт,

только постоянное я. Вопрос в том, продолжится ли поток сознательного опыта

через трансформацию или прекратится. Если моё сознание загружается в

компьютер, продолжается ли мой поток опыта в цифровой форме или он прекращается, а новый поток начинается?

Это вопрос не метафизики, но феноменологии, того, каково это будет изнутри. Трансгуманизм также поднимает

вопросы о природе человеческих отношений и общества. Человеческие отношения в значительной степени формируются нашей

общей уязвимостью и взаимозависимостью. Мы рождаемся беспомощными и зависим от

заботы других. Мы нуждаемся в других для эмоциональной поддержки, для сотрудничества, для воспроизводства.

Мы сталкиваемся с общими вызовами старения, болезни, смерти. Эта общая

уязвимость создаёт основу для сострадания, солидарности, этики заботы.

Что происходит, когда технологии устраняют уязвимость? Если люди становятся самодостаточными,

не нуждающимися в других для выживания или благополучия, изменится природа социальных связей. Отношения станут

чисто добровольными, основанными на предпочтениях, а не на необходимости.

Это может показаться освобождением, устранением вынужденных зависимостей, но

это также может привести к атомизации общества, к потере глубоких связей, основанных на взаимной зависимости и

заботе. Философы заботы, такие как Вирджиния Хелт и Ева Китей, утверждают, что этика

должна признавать фундаментальную взаимозависимость людей. Зависимость не является слабостью, которая должна быть

устранена. но фундаментальной характеристикой человеческого существования, создающей моральные

обязательства. Генетическое улучшение и репродуктивные технологии могут радикально изменить

отношения между родителями и детьми. Традиционно дети были в значительной

степени данностью. Родители не выбирали характеристики своих детей. Это

создавало определённую форму безусловной любви, принятия ребёнка таким, какой он есть.

Когда родители получают возможность проектировать своих детей, отношения изменяются.

Ребёнок становится продуктом родительского выбора и инвестиций. Это может создавать ожидания и давление.

Ребёнок может чувствовать обязательства оправдать родительские инвестиции, реализовать потенциал, который родители

в него заложили. Более того, возникает вопрос о праве ребёнка на открытое

будущее. Философ Джоэл Файнберг утверждал, что дети имеют право на

будущее, в котором они могут сделать свои собственные выборы относительно жизненного пути. Родители, которые

генетически проектируют своих детей для специфических способностей или склонностей, ограничивают это право.

Ребёнок, генетически оптимизированный для музыки, может чувствовать давление стать музыкантом, даже если его интересы

лежат в другой области. Конечно, родители всегда влияли на детей через воспитание, образование, культурную

трансмиссию. Но генетическое вмешательство является более глубоким и менее обратимым.

Трансгуманистические технологии также могут изменить природу власти и политики. Политическая философия

традиционно предполагала примерное равенство людей в физических и когнитивных способностях.

Томас Гопс. основывал свою политическую теорию на наблюдении, что люди

достаточно равны в естественном состоянии, так что даже самый слабый может убить самого сильного через

хитрость или коалицию. Это естественное равенство создаёт необходимость

социального контракта и государства для обеспечения безопасности.

Что происходит, когда технологическое улучшение создаёт реальное неравенство в

способностях? Если некоторые люди генетически и технологически улучшены до такой

степени, что они значительно превосходят других в интеллекте, силе, продолжительности жизни, основания

демократии подрываются. Демократия предполагает, что каждый голос равен, что каждый человек имеет

равное право участвовать в политическом процессе. Но если некоторые граждане объективно превосходят других во всех

релевантных способностях, почему они должны иметь равный голос? Это

возвращает нас к платоновскому вопросу о власти философов-королей, тех, кто обладает превосходным знанием и

мудростью. Улучшенная элита может утверждать, что их превосходные способности дают им

право на большую власть. Исторические элиты всегда утверждали своё превосходство, основываясь на

происхождении, образовании, богатстве. Либеральная демократия отвергла эти

утверждения, настаивая на фундаментальном равенстве всех людей как граждан. Но эти утверждения могли быть

оспорены, потому что они не были основаны на реальном биологическом превосходстве.

Генетически и технологически улучшенная элита могла бы основывать свои утверждения на объективно измеримом

превосходстве, создавая биологическую аристократию, более устойчивую к эгалитарной критике. Альтернативные

философские традиции предлагают различные перспективы на трансгуманистический проект. Даосизм

учит следовать естественному пути, увей, действию через недействие, принятию

естественного течения вещей вместо насильственного вмешательства. Джуанцзы рассказывает историю о плотнике

Цине, который создавал прекрасные колокольные подставки. Когда его спросили о секрете, он

ответил, что он не вмешивается в естественную форму дерева, но позволяет небесному в дереве встретиться с

небесным в нём. Эта философия предостерегает против чрезмерного технологического

вмешательства, против навязывания человеческой воли природе. Коренные

философии часто подчёркивают важность баланса и гармонии с природой. Концепция

великой паутины жизни в некоторых коренных американских традициях видит всё живое как взаимосвязанное.

Вмешательство в одну часть системы влияет на всю систему непредсказуемыми способами. Это предостерегает против

высокомерия технологического вмешательства, которое не понимает полной сложности систем, в которые оно

вмешивается. Генетическое редактирование может иметь экологические последствия, которые мы не

предвидим. Изменение человеческой природы может нарушить тонкий баланс,

развивавшийся миллионы лет эволюции. Аристотелевская философия предлагает

концепцию эвдемонии, человеческого процветания или благополучия, которая

достигается через реализацию специфически человеческих добродетелей и функций.

Для Аристотеля благо для человека состоит в жизни согласно разуму, в культивации добродетелей характера и

интеллекта. Технологическое улучшение может способствовать эвдемонии, если оно

помогает в реализации человеческого потенциала. Но оно также может препятствовать ей, если отвлекает от

культивации добродетелей или создаёт зависимость от внешних средств вместо внутреннего развития.

Стоицизм учит различению между тем, что в нашей власти, и тем, что не в нашей

власти. Наши суждения, желания, отношения в нашей власти. Внешние события, включая

тело, здоровье, продолжительность жизни, не в нашей власти. Мудрость состоит в

фокусировании усилий на том, что мы можем контролировать, и принятии того, что мы не можем контролировать.